Отрывки из обрывков

Конспекты ненаписанного

 

    ПРОЩАЙ, ИСПАНИЯ! Испания - вымечтанная страна  отрочества и юности. Как я любил Испанию! «Арагонская хота», Сервантес, Лопе де Вега, Гойя, Веласкес, «Итак, Равель, танцуем болеро... О, эти пляски медленных крестьян. Испания, я вновь тобою пьян!»  «Как ты думаешь, друг Санчо, не мало ли я свершил подвигов во имя прекрасной Дульсинеи Тобосской?» - «Думаю, чем мы сегодня будем ужинать». «Ночная стража в Мадриде», «Ах, как долго, долго едем, как трудна в горах дорога, лишь видны вдали хребты туманной Съерры», Эль Греко, каталонцы, «Лиценсиат Видриера», Валенсия, Мадрид, Барселона, Саламанка, Кордильеры... музыка!

   И вот, всё  это я к тому, что не бывать мне в Испании, не бывать. И сам не хочу в Испанию. Вернулись из неё жена и дочь, привезли множество фотографий. Гляжу: где Испания? Макдональдсы, реклама английского виски, американских сигарет. Прощай, Испания, тебя убили. Хватит мне того, что бывал на многих могилах европейских стран. Мёртвые города, мёртвые ходят по улицам.

 

   МОЛОДЯЩАЯСЯ ВДОВА, ещё собирающаяся устроить жизнь, ухаживает за вдовцом: « «Разреши мне поцелульку в щекульку». - «Моя твоя не понимай» - отшучивается вдовец». - «Чего понимать, Вася, хочется рябине к дубу перебраться». - «Я тебе не пара, ведь я глухой, бухой и старый». - «Сам сочинил?» - «Мне дублёров не надо». - «Вася, от восторга падаю!» - «Дуня, у нас говорили: «Шестьдесят лет дошёл, назад ума пошёл».- «Вот именно! Ты молодеешь, Вася!» - «Дуся, я встал у стенки насовсем. Кранты. Годен только на металлолом». - «Не верю! Зажгу! Растоплю любое замерзание!  У тебя что, Вася, насчёт любови не работает чердак?» - «Да за мной босиком по снегу бегали». - «Уже разуваюсь. Что молчишь? О чём ты думаешь?» - «Думаю, на поясницу лучше не горчичники, они ожгут и всё, а лучше редьку, всю ночь греет». - «Всю ночь? Зови меня редькой, Вася».

 

      ВСЁ-ТАКИ РАССТОЯНИЕ между католиками и православными (не в смысле церковном, тут пропасть, а в житейском смысле)  меньше, чем расстояние между православными и протестантами. Католики хоть слушать могут. А протестанты считают, что нас надо учить. Это с их-то обезбоженностью. Учёность их к этому привела. Много захотели знать, рано состарились.

    Учёность всегда на один бок.  Всегда в самомнение, в возглас: высшая ценность - человеческая личность?  Эти личности валяются то мёртвыми, то пьяными по всем континентам. Высшая ценность мира - Господь, мир сотворивший. 

 

    УЖАСНАЯ ИГРА детства «В царя». Я и понятия не имел, что это идёт из начала Новой эры. У римских воинов в Иудее была такая игра «В царя». Выбирали жребием «царя», исполняли его желания, а потом (ссылаюсь на монахиню, которая  говорила о последних днях земной жизни Христа), потом убивали.  Они так и со Христом поступили, когда над Ним издевались. Это и в Евангелии. Ударяли Его сзади, а потом глумливо спрашивали: «Прорцы, кто Тебя ударил». И мы в детстве так играли. Один становился спиной, другие, столпясь сзади, по очереди ударяли.  Ударяли по левой руке  которую «осуждённый» высовывал из-подмышки правой. А ладонью правой он прикрывал лицо. Точь-в-точь как на пермских деревянных скульптурах. Ударяли и спрашивали: кто? Если угадывал, угаданный шёл на его место. Иногда ударяли очень сильно. Счёты сводили или ещё что. Да-а, как откликалось в веках.

 

     СЕКРЕТ ПСЕВДОНИМОВ, может быть,  в том, что евреям хотелось стать как бы своими для того народа, в который они внедрялись... Нет, не так, лучше: в  котором они поселялись и за счёт которого жили.  «Мы не Нахамкесы, не Гольдманы, не Бронштейны, не Зильберштейны, мы Ивановы-Петровы-Сидоровы, не Фельдманы - Полевые, не Гольдберги - Златогоровы. Мы вас освободили от царя,  мы ваши, мы такие, как вы, только работать руками не умеем, а всё головой, головой, всё соображаем, как вас, русаков, осчастливить. А вы такие неблагодарные, ах, как нехорошо. Придётся ещё чего-нибудь придумать.

 

     НАТАША ПРИ МНЕ сочинила новое слово. Сидела, чистила ноутбук от всяких электронных микробов. «Вроде всё, - говорит. Вдруг: - Нет, ещё и это выползает. Это нам ни к чему. Это надо лечить. Надо тут, думаю, вот такую «лечилку» применить.

     Слово лечилка я раньше не слыхал.

 

    - ЧТО НИ ДУРНО, то и потешно, - говорила мама, очень не одобряя всякие намазюкивания на лицо. - Соседка говорит: если с утра не накрашусь, так будто голая иду. Чего только не нашлёпают на харю, прости, Господи, лицо харей назвала. А как не назвать? Наштукатурят - лица не видно, будто скрывают то, что Бог дал. И совсем молодые, вот ведь! Старухи вроде как оправдывают себя: морщины мазью да пудрой скрываем. А что их скрывать? Мы их всей жизнью заработали, это награда. Ордена же не замазывают. И седина. Что плохого в седине?

   -  Седина - это благородно, - поддакиваю я. -  В Ветхом Завете: «Перед сединами встань». И  лысиной можно гордиться: умным Бог лица набавляет. А косметика эта вся - это даже Богоборчество: Правильно ты говоришь: будто лицо скрывают. Господь дал тебе лицо, а ты его перекрашивашь. Вроде у тебя не лицо, а холст натянутый, а ты художник, по нему рисуешь. Или тащишь его с собой в салон красоты. Вот тоже и подтяжки эти. Срам.

    - Лицо, глядишь по телевизору, молодое вроде, а шея, как у старой курицы. И глаза тусклые. Уж как ни пыжатся.

    Такой с мамой разговор о  косметике.А ещё о том, какие молодые глупые:

    - Слышали с подружкой разговор старух. Они говорят: «Вот, дожили до старости, теперь как бы до смерти дожить». Мы отошли маленько в сторону, расхохотались: чего это такое: умрут, да и всё. Вот какие дурры были. Старухи-то во много умнее были. И смерти нельзя звать, и умирать вроде пора.

 

     СТАРЫЙ ПОЭТ это как старик, который вяжет. Берёт привычные спицы, начинает низать петли. И выходит носок.

 

     АЛЬФРЕД НОБЕЛЬ, оставив денежки на свою премию для поощрения достижений в культуре и науке,  одну науку из списка вычеркнул. Какую? Математику. Да, представьте, основную, фундаментальную, двигатель всего. А почему? Оказывается, за его женой ухаживал (и, пишут, небезуспешно, молодой математик). Так вот почему, понял я, не получил «нобеля» великий математик Игорь Ростиславович Шафаревич. Обидно. Но с другой стороны, тот-то ухажер - математик тоже премии не получил.

 

   - ОДНА ОДЕРЖИМАЯ, это при мне было, я послушничал, приехала в наш монастырь, еле-еле (очень за неё просила родня) была допущена ко причастию. Причастилась, её вырвало в ведро. А ведро вылили в помойку. Зима, мороз. Отец наместник узнал, меня благословил выдолбить всю помойку и вынести в мешках в реку. Архиерей узнал и действия архимандрита одобрил.  Ещё бы! Это ж причастие. Ох, я долбил, долбил.

 

    - ВОТ, НАБЛЮДАЙ, кто как банки консервов открывает. Если какой верный муж, то открывает слева направо, а какой гулящий справа налево. Я,  говорит, имею право налево. Вот заметь.

    - Да глупость всё это!

    - Конечно же. Но интересно.

    - От интереса все глупости.

 

    ОГЛУШИТЕЛЬНО, ЯРОСТНО чихает. «Эх, продирает, эх, хороша у свата молодушка! - Достаёт большой серый платок. - Фильтр грубой очистки. - Высмаркивается, достаёт белый платок: - Фильтр тонкой очистки. - Добавляет: - Чихание с утра - признак здоровья, чихание вечером - признак простуды. - И ещё чихает, и опять с присказенькой:  - ЗдОрово девки пляшут! От деда чихать научился. Он так чихал - у бабушки из рук кастрюля падала».

 

    ИСПОВЕДЬ НА ВЕЛИКОЙ  начинается с вечера. Всю ночь. Комары, костры. Приготовил, казалось, искреннюю фразу: «Каюсь в грехах, особенно в том, что понимаю, что грешу, но плохо их искореняю». - «Каешься? - сурово спросил высокий  седой батюшка. - Да если б ты каялся, ты б уже тут рыдал, головой бы бился. Днесь спасения нашего главизна, это когда говорят?» - «На Благовещение». - «Правильно. И это каждый день надо говорить. День настал - спасайся!  День спасения - это каждый день! Чего с тобой делать?» - Накрывает епитрахилью.

 

    ОН ЖЕ: - ЧТО ВАЖНЕЕ - Рождество Божией Матери или любой другой праздник или день воскресный? Нынче совпало Рождество и воскресенье. Если бы Рождество было в другой день, конечно, пришли бы люди. А в воскресенье б было поменьше. Но ведь воскресенье - это Воскресение! Каждое воскресенье - это малая Пасха. В Воскресенье не можешь идти, значит, ползи! В церковь! На Литургию! Болен, умираешь? Тем более ползи. Врачи сказали: три часа тебе осталось жить, и за эти три часа можно спастись. Помни разбойника на Кресте. А если у тебя в запасе не три часа, а три дня - это такое богатство!

 

    ВСТРЕТИЛ ЗНАКОМОГО, гордится удостоверением: «Читай: «Член Правления Совета Дружбы народов».  - «А чего народов-то не с большой?» - Юмора не понимает: - «Исправим».

 

НЕУЖЕЛИ СНОВА придётся жить в мире, где женщины ходят в брюках, курят, тащат за горло бутылку, накрашенные? Идут простоволосые, коротко остриженные, как после тифа. Думаешь так, когда идёшь в Крестном ходе с сестричками  во Христе: все в платьях, юбках, сарафанах, все без косметики, все такие красивые. Косы.

     Да, есть, есть красавицы. И всегда будут, пока будут верить в Бога. А эти, по собачьей кличке, гламур, эти куда? Этим всего быстрее к погибели.

 

       МАМА: - «МНЕ мама говорила: «Дожила, дочка, соседи дороже детей». - «Почему?» - «Вас же никого нет, все далеко. А соседка заходит, воды принесёт». А тятя мой всё себя казнил, почему маму не спросил, кого ей жалко? Она умирала, её последние слова были: «Жалко, ой, как жалко!»

      Я  эту бабушку Сашу, маму мамы, помню. Маленькая, худенькая, звала меня Ова. «Ова, принеси из погреба крынку». Я приносил. «Ова, возьми ложку, всю сметану сверху счерпай, съешь». Всё ругала моего любимого дедушку, что он меня заставляет работать. Да разве он заставлял? Я сам рвался ему помочь. Он молчалив был. Но так помню, просто ощутимо помню, как он кладёт мне на голову огромную ладонь.  Как шапку надевает. Это он так похвалил меня за то, что выпрямляю гвозди. Помню, боялся сказать, что промахнулся и ударил молотком по пальцу, палец почернел.      Прошло.

     Милый дедушка! Я же не знал, что ты в тюрьме сидел за то, что отказался в Пасху выйти на работу (был плотогоном, лоцманом). И сидел в тюрьме, в Горьком, строили там заключённые мост через Оку или Волгу.  И не рассказывал нам об этом. Берёг нас. Чтоб не стыдились родственника - тюремщика. Или ещё почему?

     Как же я мало знаю о предках. Тот же дедушка Семён Евфимиевич, он же Георгиевский кавалер.

 

     ИЕРУСАЛИМ, ДОМ УСПЕНИЯ Божией Матери. Скульптура в гробу. На православный взгляд, когда увидел впервые, не испытал прилива благоговения. Думал: всё-таки это католическое. А нынче опять был там. И бежит ко гробу женщина и кидается на колени и рыдает: «Мати Божия, Мати Божия!» И всё  увиделось иначе.

 

      ЕВДОКИЯ ПРО СВОЮ дочь: «Редчайшая сволочь! Развратница! Раньше меня невинности лишилась. С баптистами связалась. Потом эти хари в раме, бритые и в простынях. Вот такие хари.  Привела их. Я чуть в окно не выскочила. Еле-еле не пустила на квартиру. «Дочь, у меня тут муж». - «Ну и что? Сколько их у тебя было. Давай его притравим, ускорим естественное угасание организма»!» -  «Опомнись! Он же бросал  сирень-цветы в  моё полночное окно». 

    

      МОЛОДОМУ РЕДАКТОРУ дали для редактирования рукопись стихов поэтессы. А он уже видел её публикации в периодике. Не столько даже на публикации обратил внимание, сколько  на фотографию авторши этой - такая красавица!

      Позвонил, она рада, щебечет, она сама, оказывается, просила, чтобы именно он был её редактором. Он написал редзаключение. Конечно, рекомендовал рукопись к печали, но какие-то, как же без них, замечания, сделал.

     Она звонит: «Ах, я так благодарна, вы так внимательны. Ещё никто так не проникся моими стихами. Знаете что, я сегодня семью провожаю на юг, а сама ещё остаюсь на два дня, освобождаю время полностью для вас, и никто нам не помешает поработать над рукописью. Приезжайте. Очень жду».

     Бедный парень, чего только ни нафантазировал. Цветов решил не покупать, всё-таки он в данном случае лицо официальное, издательское. Но шампанским портфель загрузил. Ещё стихи проштудировал с карандашом. Там, где стихи были о любви, прочёл как бы к нему обращённые.

     Он у дверей. Он звонит. Ему открывает почтенная женщина. Очень похожая на поэтессу.

    «Видимо, мать её, не уехала», - решил редактор и загрустил.

     -  Я по поводу рукописи...

     - Да, конечно, да! Проходите.

    Он прошёл в комнату, присел. Женщина заглянула:

     - Я быстренько в магазин. Не скучайте. Полюбуйтесь на поэтессу. - И показала на стены, на потолок. - Везде можете смотреть.

    Ого, подумал  редактор, как у неё отлажено. Матери велено уйти. Стал любоваться. А у поэтессы муж был художник, и он рисовал жену во всех видах и на всех местах квартиры. На стене - она, на потолок поглядел - опять она. И везде такая красивая и молодая. На двери в ванную она же, но уже в одном купальнике. Хотелось даже от волнения выпить. «Но  уж ладно, с ней. Чего-то долго причёсывается».

    Долго ли, коротко ли, возвращается «мама», весело спрашивает:

    - Не заскучали? Что ж, поговорим о моей рукописи.

   Да, товарищи, это была никакая не мама, а сама поэтесса. Поэтессы, знаете ли, любят помещать в журналы и книги свои фотографии двадцатилетней давности.

   Что ж делать. Стали обсуждать рукопись. Поэтесса оказалась такой жадной на свои строки, что не позволяла ничего исправлять и выбрасывать.

    - Ради меня, - говорила она, кладя свою ладонь на его руку.

    Молодой редактор её возненавидел.

    - Хорошо, хорошо, оставим всё, как есть. - Шампанское решил не извлекать.

    - Музыкальная пауза, - кокетливо сказала она. Вышла, вернулась в халате.- Финиш работе, старт отдыху, да?

   Но он, посмотрев на часы, воскликнул:

    - Как? Уже?! Ужас! У нас же планёрка!

    И бежал в прямом смысле. В подъезде сорвал фольгу с горлышка бутылки, крутанул пробку. Пробка выстрелила и струя пены, как след от ракеты гаснущего салюта озарила стены. Прямо из горла высосал всю бутылку. Потом долго икал.  А потом даже отрыгался.    

        

       ЖЕНЩИНА - ЧИСТЮЛЯ - это страшно. Заездит чистотой. С ней жить почти невозможно.  Муж - не ангел, не может он летать над полом, не может не сажать пятен на брюки, не может до стерильности отмывать тарелки. Да и зачем? С грязного не треснешь, с чистого не воскреснешь, гласит мудрая вятская пословица, в основе которой библейские «неумовенные руки». Не может муж постоянно вымывать шею, чтобы сохранить воротник рубашки в девственной белизне. Он у жены из грязнуль не вылезает, да ещё и обязан быть благодарным, что она его так чисто содержит. Ей никогда не объяснить, просто не поймёт, какая мне разница, что весь день ходил в разных носках. Ну, завтра пойду в одинаковых,  я, что, от этого умнее стану?

     В конце концов, раз сошёлся с такой женщиной - чистюлей, надо терпеть. Если любит, так в конце концов должна понять, что мужа не переделаешь.  Но вот что касается мужчины-чистюли, то этот тип просто отвратителен. Его щепетильность, его эти всякие приборы для бритья, для  волос и кожи, для обуви, это же надо об этом обо всём думать, время тратить, и потом, его какой-то дезодорантной дрянью пахнущие модные одежды, его брезгливость в общественном транспорте, его, сразу заметное, ощущение превосходства перед другими. Нелегко даётся такое внешнее превосходство. О нём же  надо заботиться непрерывно. Время тратить. А время - не деньги, не вернёшь, не наживёшь.

      Обычно таких чистюль женщины не любят. А вот, думаю,  свести бы этих чистоплюев, его и её,  в парочку. Для чистоты отношений. Представляю, какие у них будут стерильные разговоры. «Чистютенький мой пумпусичек», «Свежеумытенькая моя лимпопонечка!».

     Вообще, моются часто, прихорашиваются те, у кого совесть нечиста.

 

     АКТРИСА НА РЕПЕТИЦИИ говорит автору пьесы: «Муж уехал, сегодня все у меня, я же рядом живу. Идёмте, - предлагает она и уверена - автор не откажется. Она же чувствует, что нравится ему. И труппа это видит. Она, например, может капризно сказать: «Милый драматург, у меня вот это место ну никак не проговаривается, а? Подумайте, милый». Он наутро приносит ей два-три варианта этого места.

    После репетиции все вваливаются к ней. Стены в шаржах, в росписях. Картины сюрреалистические. Среди них одинокая икона. Столы сдвинуты. Стульев нехватает. Сидят и на подоконниках, и на полу. Телефон трещит. После вечерних спектаклей начинают приезжать из других театров. Тащат с собою еду и выпивку, и цветы от поклонников. Много известностей. Автору  тут не очень ловко. Актриса просит его помочь ей на кухне. Там, резко переходя на ты, говорит: «Давай без церемоний. Они скоро отчалят, а мы останемся». Говорит, как решённое. Скрепляет слова французским  поцелуем.  

    Квартира заполнена звоном стекла, звяканьем посуды, музыкой. Кто-то уже и напился. Кто-то, надорвавшись в трудах на сцене, отдыхает, положив на стол голову.  Крики, анекдоты. - «Илюха сидит между выходами, голову зажал и по системе Станиславского пребывает в образе: «Я комиссар, я комиссар» - Я говорю: «Еврей ты, а не комиссар».  А он:  «Это одно и то же».

    Всем хорошо.

    Кроме автора. Скоро полночь. Надо ехать. Ох, надо. Жена никогда не уснёт, пока его нет. Автор видит, что веселье ещё только начинается. Телефон не умолкает. Известие о пирушке радует московских актёров, и в застолье вскоре ожидаются пополнения. И людские, и пищевые, и питьевые. Автор потихоньку уходит.

     Самое интересное, что на дневной репетиции, проходя около него, актриса наклоняется к его уху и интимно спрашивает: «Тебе было хорошо со мной? Да? Я от тебя в восторге!» Идёт дальше.

     Потрясённый автор даже не успевает, да и не смеет сказать ей, что он же ушёл вчера, ушёл. Но она уверена, что он ночевал именно  у неё и именно с ней. И об этом, кстати, знает вся труппа. Режиссёр сидит рядом, поворачивается и одобрительно показывает большой палец: «Орёл!».

      Актриса играет мизансцену, глядит в текст, зевает:

     - Ой, как тут длинно, ой, мне это не выучить. Это надо сократить.

 

    В ИСКУССТВЕ  ЛУЧШЕ всех именно писателю. ХУДОЖНИК натаскается с мольбертом, намёрзнется на пленере, нагрунтуется досыта холстов, измучится с натягиванием их на подрамники, а краски? И сохнут и дохнут. И картина в одном экземпляре. И с выставки при переезде могут картины поцарапать или вовсе украсть. И приходиться дарить их даром нужным людям. Это пока выйдешь в люди. А чаще всего тебя специально держат в безвестности, в бедности, загоняют в могилу, чтоб потом на тебе нажиться.

    СКУЛЬПТОРУ тяжело не столько от тяжести материала: глины, мрамора, дерева, гранита, даже гипса, арматуры, тяжело от безденежья, ведь мастерская у него побольше, чем у всяких акварелистов, и материалы дороги. Да, уж придётся много-таки ваять памятников богатым покойникам, которых рады скорее закопать родственники, и от этой их радости от них и скульптору перепадёт. Для своего творчества. Да ещё получи-ка заказ, выдержи конкурс. Все же члены комиссии уже куплены-перекуплены.

    РЕЖИССЁР пока молодой, то  ещё ничего, жить можно. А дальше? Всё же приедается, всё же было. Ну, перебрал трёх жен, десятка два любовниц, скучно же. Премий пополучал, поездил. Уже и печень стонет, уже и сердчишко. И всё притворяйся, всё изображай какие-то поиски, пути,  глубину постижения образов, соединения авангарда и традиции. Хренота всё это. Да ещё вцепится на старости лет молоденькая стерва из ГИТИСа, вот и выводи её в Джульетты.

   А ПЕВЦАМ, певицам  каково? Но им-то ещё всё-таки терпимо. У басов и теноров голос может долго держаться. А БАЛЕРУНАМ? Не успеют по молодости выйти в знаменитости, и не успеют никогда. А как пробиться? Всё же занято. Завистники сожрут.

    АРХИТЕКТОРЫ? Тут тяжко вздохнём и даже не углубляемся.

    И все они зависимы. От костюмеров, осветителей, гримёров, продюсеров, от всего. От подрядчиков, от властей, от пожарных и т.д и т.п.

    Нет, ПИСАТЕЛЕМ быть - милое дело. Взял блокнотик да карандашик, да и пошёл в люди. А то и никуда не пошёл. Просто сел на завалинку. И люди сели рядом с тобой.

     В музыке нет запахов, в живописи нет звука, в архитектуре нет движения, в танце нет слов, у певцов и исполнителей чужие мотивы и тексты... А вот в СЛОВЕ есть всё.

    На это обратил моё внимание Георгий Васильевич Свиридов. Искренне я сказал ему, что многие искусства могу понять, но что музыка для меня на седьмом небе. «Нет, Слово, прежде всего Слово. Оно начало всех начал, Им всё создано. Им всё побуждается к действию. (Жене, громко): Эльза!  Позвони врачу! (Мне): И позвонит. А я только всего-навсего три слова сказал, а Эльза идёт и звонит. А Господь сказал: «Да будет Свет!» И стал свет.

 

    МОЛОДОСТЬ ПРОШЛА - какое счастье! Прошло это кипение  самонадеянных мыслей, эти телесные наваждения, эти внезапные нашествия глупых поступков. Сколько добрых молодцев залетело в тюрьмы, сколько спилось, сколько на дурах женилось, сколько уже  т а м.  О, если бы не Господь Бог, и не ангел мой хранитель,  где бы я был?  Господи Боже мой, не оставь напоследок! Господи, дай претерпеть до конца, Господи, дай спастись!

 

    ДУХОВНОЕ ПРОСТРАНСТВО сужается, а словесное разбухает и поглощает духовность. Понять это можно через изречение: «Извините, что написал  длинно,  не было времени написать коротко». Ещё и от того, что обилие слов - имитация мыслей. «Вы хочете мыслей, их есть у меня». А уже и нет. Духовность убивается взглядом вовне, а не внутрь.

 

   - «ЗАПОМНИ: БАБЫ - рабы инстинкта, а мы - рабы Божии».- «Да уж, хорошо, если б так. Бабьи  мы рабы. Рабы желаний плоти. Сидим, выпиваем, чем плохо? А женщина придёт, и всё испортит. Так ведь? Или не так?» - «Смотря какая женщина» - «Любая. И куда ты от них денешься?»  - «В каком смысле?» - «В любом. Главное понять, что это не  дождь идёт, не прохожие идут, это жизнь проходит. Это ты умираешь».- «Но так же и женщина». - «Если без Бога, то так».

 

    ПОСЛЕДНЕЕ ЯБЛОКО, упавшее с антоновки,  упало и лежит у крыльца.  А у меня горе - больна Надя. Всё жили, ругались, а тут так прижало. Вёз в «скорой помощи», огни улицы на её белом лице. Лежит в больнице неделю, всё не лучше.

    Не был в деревне давно, приехал, сижу у окна, гляжу на её цветы. Зачем всё, думаю, если бы остался один? Этот дом, работа, вся жизнь. Вот только дети. Дети, да.

    Сегодня Димитриевская суббота. Снег, ржавчина листьев на снегу. Сам весь больной, в температуре, в соплях, поясница, но это-то что, не от этого умирают. А у Нади серьёзно. Плакал в церкви, заказав молебен об исцелении рабы Божией Надежды. Нет, нет, нельзя, чтобы жена уходила первой. И ей говорю: «Надя, запомни: Надежда умирает последней».

 

     СТАЛИН ЗАСТАВИЛ американских евреев заставить американское правительство помогать русским воевать с Гитлером. За это государство евреям обещал. И слово сдержал. Ну, Крым не Крым, но Биробиджан, это же лучшие земли Сибири. Плюс автономия. Уехали туда, но очень мало. Тогда и Палестину получайте. И, может быть, полагал, что все уедут. Уехали далеко не все. Зачем? Им и тут хорошо. И там.

     А был ещё анекдот. Еврей то уедет в Израиль, то опять обратно просится. То туда, то сюда. Чекист: «Вам здесь плохо?» - «Да». - «И в Израиле плохо?» - «Да». - «Так где же вам хорошо?» - «В дороге». Приучил их Моисей кочевать.

     «Еврей Америки чувствует еврея русского, тогда как я не чувствую русского даже в соседней улице. Мы все «один», каждый из нас «один», но евреи «все», во всякой точке «все»... (В. Розанов).

 

     А ЦЫГАН КТО приучил? Тоже на месте не сидится. Кажется Маркс (Кошмаркс) писал, что социализм тогда победит, когда кочевые народы станут оседлыми. То есть перестанут счастье искать, успокоятся.

     Цыган:  «Мы имеем право воровать, мы у Креста гвозди  украли, чтобы Христа не распинали».

       - Все равно же распяли. А вы воровать продолжаете.

         

       ПОДАЮ НИЩЕМУ, привычно: «О здравии трёх Владимиров, дедушки, сына и внука, Надежды, Натальи, Екатерины, Прасковьи. - Крестится. - А твоё какое святое имя?» - «Легко запомнить - Дмитрий. Димитрий Донской. Слышал?» - «Вот спасибо, буду знать».

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Владимир Крупин:
Отрывки из обрывков
Конспекты ненаписанного
13.10.2019
Зрелище для быдла
Или об истинном и мнимом патриотизме
12.10.2019
За решёткой
О правде в книгах Бориса Земцова, открывая которые, проникаешься чувством сострадания к страдальцам
11.10.2019
Отрывки из обрывков
Конспекты ненаписанного
29.09.2019
Все статьи автора